Я не хочу репетировать улыбку

У меня есть фотография, сделанная осенью 2008 года: я стою на арене Дортона (Dorton Arena) в Роли перед предвыборной речью Барака Обамы.

Мне четырнадцать лет.

Я улыбаюсь.

Не той лёгкой улыбкой с сомкнутыми губами, которую люди изображают, когда кто-то направляет на них камеру. Не натянутым подобием радости, появляющимся после слов фотографа: Ну же, улыбнись.

Я действительно улыбаюсь.

Кажется, всё моё лицо согласно с тем, что оно делает.

Я видел эту фотографию столько раз, что для меня она приобрела почти археологический характер. Передо мной свидетельство способности, которой я когда-то обладал без всяких усилий.

Где-то по пути улыбаться стало трудно.

Если сейчас я намеренно пытаюсь улыбнуться, результат обычно выходит ужасным. Одна сторона рта словно получает одни указания, а другая — совсем другие. Глаза занимаются чем-то своим. Мышцы лица складываются в выражение, больше похожее не на счастье, а на попытку актёра изобразить счастье после явно недостаточного количества репетиций.

Оно выглядит неискренне — потому что так оно и есть.

Странно это прежде всего потому, что я не считаю себя особенно несчастным человеком.

У меня немало дней, когда мне хорошо.

Я увлекаюсь разными вещами. С головой погружаюсь в проекты. Получаю удовольствие от музыки, идей, физических упражнений, разговоров, прогулок, открытий и маленьких достижений. Я могу ощущать покой. Могу испытывать надежду. Могу быть глубоко удовлетворён чем-то, не чувствуя при этом особого желания сообщить об этом миру выражением лица.

Поэтому со временем я перестал считать отсутствие улыбки признаком того, что со мной что-то не так.

Возможно, моё лицо просто говорит правду.

Улыбающийся взрослый

От взрослых почему-то ожидают, что они должны выглядеть счастливыми.

Мы улыбаемся, когда нас фотографируют.

Мы улыбаемся при знакомстве с незнакомыми людьми.

Мы улыбаемся на работе, чтобы показать дружелюбие.

От людей, занятых в сфере обслуживания, порой ожидают, что они будут часами сохранять приятное выражение лица — независимо от того, что они в этот момент думают или чувствуют.

Даже за пределами работы улыбка может служить почти как знак препинания. Она сообщает окружающим, что фраза была дружелюбной. Что молчание не означает враждебности. Что всё в порядке.

Само по себе в этом нет ничего плохого. Общественная жизнь держится на условностях, и иногда улыбка — просто форма вежливости.

Но с улыбкой порой связывают и другую идею: если улыбаться достаточно часто, возможно, вслед за выражением лица придёт и само чувство.

Притворяйся, пока это не станет правдой.

Возможно, в этом что-то есть.

Поведение способно влиять на эмоции. Осанка может придавать уверенности. Ритуалы могут менять настроение. Человек не делится чётко на внутреннее «я» и внешнее тело, между которыми движение идёт лишь в одну сторону.

Но даже если намеренная улыбка могла бы сделать меня счастливее, мне не особенно хочется её тренировать.

Мне не совсем счастья недостаёт.

Мне недостаёт чего-то, что ближе к свободе от бремени.

Фоновый процесс

Одно из открытий взрослой жизни состоит в том, что выживание превращается в постоянно повторяющуюся административную задачу.

Вам нужен доход.

А в следующем месяце он нужен снова.

От него зависит жильё. От него зависит еда. Медицинская помощь. Электричество. Ваша способность оправиться от какой-нибудь будущей беды зависит от того, сколько денег вы успели накопить до её наступления.

Особенно отчётливо это ощущается в Соединённых Штатах, где многое из того, что необходимо человеку, чтобы оставаться живым и дееспособным, прямо или косвенно связано с работой.

Во вторник после обеда вам может быть совершенно спокойно и удобно, но вы всё равно понимаете: это благополучие существует лишь при определённых условиях.

Продолжай работать.

Продолжай зарабатывать.

Не дай себе упасть слишком низко.

Где-то постоянно работает фоновый процесс.

Большую часть времени он не занимает всё ваше сознание. Можно приготовить ужин. Почитать книгу. Пройтись по парку. Посмеяться над какой-нибудь глупостью в интернете. Строить планы на будущее.

Но где-то в глубине этот процесс продолжает работать.

Странность бремени в том, что вовсе не обязательно каждую секунду осознанно страдать под его тяжестью, чтобы тело знало: вы его несёте.

Возможно, именно это отчасти изменилось между тем мальчиком на арене Дортона и взрослым человеком, который теперь смотрит на его фотографию.

В четырнадцать лет механизмы, благодаря которым моя жизнь не рассыпалась, по большей части находились за пределами моего поля зрения.

Ипотекой занимались взрослые.

Медицинской страховкой занимались взрослые.

Взрослые следили, чтобы в доме была еда.

Взрослые понимали, что произойдёт, если деньги перестанут поступать.

Разумеется, в четырнадцать лет тоже были проблемы. Детство не обязательно бывает лёгким, а взрослая жизнь не обязательно несчастна.

Но тогда существовала своего рода структурная лёгкость, которую трудно вернуть, когда в полной мере понимаешь, как много в собственной жизни приходится непрерывно поддерживать.

Дело не в успехе

Долгое время я, вероятно, назвал бы то, к чему стремился, успехом.

Но это не совсем верное слово.

Успех слишком легко измерить.

Больше денег. Работа получше. Успешный проект. Какое-нибудь впечатляющее достижение.

Всё это может помочь, но настоящая цель не в этом.

Цель — жизнь, в которой больше нет ощущения, будто приходится постоянно готовиться к её возможному крушению.

Достаточный запас денег, чтобы ошибка оставалась всего лишь ошибкой.

Достаточная независимость, чтобы потеря одного источника дохода не ставила под угрозу всё остальное.

Достаточный контроль над собственным временем, чтобы выживание и сама жизнь больше не казались конкурирующими занятиями.

Достаточно пространства, чтобы заниматься музыкой, создавать что-то, учиться, любить людей, бродить где-нибудь на свежем воздухе, а иногда не делать ровным счётом ничего — и не чувствовать, что где-то продолжает тикать невидимый счётчик.

Именно такое будущее я представляю, когда думаю о том, что однажды снова смогу улыбаться без усилий.

Не торжество.

Облегчение.

Не фотография человека, стоящего на вершине горы с поднятыми к небу кулаками.

Скорее самый обыкновенный день, когда механизмы наконец затихли настолько, что никто о них даже не думает.

Лицо имеет право быть серьёзным

Со временем я научился ценить и кое-что ещё — нейтральное выражение лица.

Оно вовсе не обязательно означает грусть.

Оно может означать сосредоточенность.

Может означать спокойствие.

Может означать, что ничто из происходящего в данный момент не требует комментария со стороны лицевых мышц.

Некоторые люди улыбаются легко и часто. Возможно, именно так их эмоции проявляются через тело.

Мои, судя по всему, устроены иначе.

Ни в одном из этих вариантов нет особой добродетели.

Ошибка заключалась бы в том, чтобы считать одно внешнее выражение обязательным доказательством приемлемой внутренней жизни.

Я предпочитаю позволять своему лицу оставаться серьёзным, когда я и сам настроен серьёзно.

Если что-то меня рассмешит, я засмеюсь.

Если что-то вызовет улыбку, я улыбнусь.

Но я не хочу придавать лицу выражение человека, охваченного восторгом, лишь потому, что восторг хорошо смотрится на фотографиях.

Отсутствие улыбки тоже о чём-то говорит.

Улыбка, которой я не хочу учиться

Глядя на фотографию 2008 года, я не думаю, что моя задача — снова стать тем четырнадцатилетним мальчиком.

Он ещё не знал многого из того, что знаю теперь я.

Я не хотел бы поменяться с ним местами.

И, возможно, моя улыбка в более зрелом возрасте в любом случае не будет похожа на его улыбку.

Может быть, взрослая радость тише.

Может быть, она приходит реже, но значит больше.

Может быть, лицо меняется вместе с человеком, который его носит.

Я точно знаю одно: я не хочу репетировать это выражение.

Не хочу стоять перед зеркалом и учить мышцы, какое положение им следует принять.

Не хочу совершенствоваться в создании нужной фотографии.

Я хочу продолжать менять то, что стоит за ней.

Создавать больше защищённости.

Создавать больше свободы.

Освобождать больше пространства.

Строить жизнь, которая требует меньше постоянной насторожённости.

А потом, возможно, однажды произойдёт нечто совершенно обыкновенное.

Я буду разговаривать с дорогим мне человеком, гулять в красивом месте, заканчивать какую-нибудь работу или просто сидеть на улице, зная, что меня не ждёт ничего особенно срочного.

И тогда — не принимая решения улыбнуться, не проверяя, естественно ли это выглядит, вообще не отдавая лицу никаких указаний, — я замечу, что оно вспомнило.

Вот какую улыбку я хочу.

Не отрепетированную.

Ту, которую больше не пришлось репетировать.