У нас по-прежнему есть поп-культура. Просто она больше не общая

Примерно месяц назад я начал слушать The Joe Rogan Experience.

Каким-то образом за всё время существования этого подкаста я так толком его и не слушал. Начал с нескольких недавних выпусков, они мне вполне понравились, а потом я решил сделать нечто слегка неразумное: вернуться к самому началу.

Так что в последнее время я слушаю выпуски, записанные примерно в конце 2009-го и начале 2010 года.

Тогда я учился в девятом классе.

И самое странное — насколько небольшой иногда кажется мне дистанция между тем миром и нынешним.

Кто-нибудь упоминает фильм, музыканта, телешоу, знаменитость, какую-нибудь странную историю из новостей — и я тут же это вспоминаю. Причём не только саму вещь или событие. Я вспоминаю, как мы об этом говорили.

Я помню разговоры в школьных коридорах, за обедом, после уроков, в интернете. Помню, что думали мои друзья. Помню шутки, родившиеся из вещей, которые видели все. Помню споры о музыке, фильмах и обо всём, что происходило на той неделе.

Я не осознавал, насколько значительная часть моих воспоминаний о том времени состоит из разговоров о чём-то.

А слушая эти старые выпуски, я понял ещё одну вещь:

Таких разговоров у меня теперь почти не бывает.

Не потому, что поп-культура исчезла.

Возможно, сегодня нам доступно больше культуры, чем когда-либо прежде в истории человечества. Больше фильмов, сериалов, музыкантов, подкастов, писателей, видео и вообще вещей, которым можно уделять внимание, чем любой человек способен потребить за всю жизнь.

Проблема в том, что каждый потребляет что-то своё.

У нас по-прежнему есть поп-культура.

Просто общей её осталось совсем немного.

Когда культура сама давала нам тему для разговора

В подростковом возрасте я не был особенно общительным.

Но и болезненно изолированным я тоже не был. У меня были друзья. Я нормально ладил с людьми. Был немного застенчивым, немного ботаником и в большинстве важных отношений вполне обычным подростком.

И всё же я помню, что начинать разговоры было удивительно легко.

Отчасти дело, конечно, просто в молодости. Школа помещает сотни людей в одно здание в одно и то же время, даёт им похожее расписание и заставляет вместе переживать множество одних и тех же событий. Уже одно это создаёт общую почву.

Но был и ещё один слой общей реальности — тот, что приходил извне.

Выходил фильм, и люди его видели.

Какая-нибудь песня становилась популярной, и люди её знали.

В телешоу происходило что-нибудь странное, и у людей было по этому поводу мнение.

Какая-нибудь знаменитость выставляла себя на посмешище, и история разлеталась по всей культуре.

Даже если вам было совершенно безразлично что-то из этого, вы обычно хотя бы понимали, о чём говорит другой человек.

В социальном плане это имело значение, которого я тогда не осознавал.

Культура давала нам темы.

Не нужно было создавать разговор из ничего. Не нужно было сразу рассказывать что-то глубоко личное. Не нужно было изображать особенно интересную версию самого себя.

На столе между вами уже что-то лежало.

Оставалось лишь указать на это.

«Ты это видел?»

«Ну и что ты об этом думаешь?»

«Какая ужасная песня».

«Какая потрясающая песня».

«Ты слышал, что случилось?»

И вот уже два человека разговаривают.

Это было особенно полезно, если вы, как и я, не относились к тем людям, которые могут войти в комнату и без малейших усилий создать социальную энергию из воздуха.

Мир поставлял часть этой энергии за вас.

Исчезновение лёгкой общей почвы

Вот чего мне, пожалуй, не хватает больше всего.

Не какого-то конкретного телешоу.

Не какой-то конкретной группы.

Не одежды, которую носили в 2009 году, не тогдашних телефонов и не сайтов, на которые мы заходили.

Мне не хватает лёгкости.

Не хватает ощущения, что существует достаточно большой пласт реальности, который я наблюдаю вместе с другими людьми.

Сегодня я могу внимательно следить за каким-нибудь музыкантом и однажды обнаружить, что никто из моих знакомых его не слушает.

Кто-то другой может посмотреть три сезона сериала, о котором я вообще никогда не слышал.

Ещё один человек каждую неделю часами смотрит YouTube-канал, существование которого ни разу не мелькнуло на моём экране.

Два человека могут быть настоящими культурными всеядными и при этом обнаружить между собой удивительно мало культурных пересечений.

Интернет не уничтожил культуру.

Он раздробил аудиторию на огромное количество маленьких аудиторий.

Во многих отношениях это прекрасно.

Люди с нишевыми интересами теперь могут находить друг друга так, как двадцать лет назад было почти невозможно. Человек, увлечённый малоизвестным жанром электронной музыки, старинными компьютерами или средневековой кухней, способен найти целый мир, посвящённый своему интересу.

Старая система массовых медиа тоже была далеко не идеальной. Небольшое число телеканалов, звукозаписывающих компаний, киностудий и журналов обладало огромной властью решать, что вообще считается культурой.

По этой части прошлого ностальгировать трудно.

Но, возможно, мы отдали кое-что, так и не успев понять его ценность.

Мы приобрели глубину.

И потеряли широту.

Персонализированный мир

Современный интернет необычайно хорошо умеет находить то, что может понравиться лично вам.

Казалось бы, сплошной плюс.

Но у персонализации есть странный побочный эффект.

Мой интернет — не ваш интернет.

Мой Spotify — не ваш Spotify.

Моя главная страница YouTube — не ваша главная страница YouTube.

Мои социальные ленты могут быть переполнены тысячами культурных отсылок, которые никогда не попадают в ваши.

Даже два человека, сидящие рядом, могут существовать в радикально разных информационных средах.

Разумеется, и в старой системе не все смотрели одно и то же. Культура никогда не была по-настоящему универсальной.

Но существовали узкие горлышки.

Телеканалов было не так уж много.

Каждую неделю в кинотеатрах появлялось лишь ограниченное число новых фильмов.

Радиостанции снова и снова крутили одни и те же несколько десятков песен.

У первой полосы газеты действительно была первая полоса.

Эти ограничения могли раздражать. Но они же создавали случайную общность.

Алгоритмы, пришедшие им на смену, гораздо лучше дают отдельному человеку именно то, чего он хочет.

И гораздо хуже дают одно и то же группе людей.

Когда у всего появляется своя сторона

Есть и ещё одно изменение, которое трудно отделить от всего остального.

Удивительно большая часть современной культуры воспринимается через политическую призму.

Фильмы становятся политическими.

Комики становятся политическими.

Музыканты становятся политическими.

Бренды становятся политическими.

Спорт становится политическим.

Новости, разумеется, всегда были политическими. Но даже темы, которые раньше могли оставаться относительно в стороне от идеологии, сегодня будто необычайно быстро приобретают партийную окраску.

Это меняет сам разговор.

Обсуждать что-то происходящее в мире становится меньше похоже на совместное разглядывание одного предмета и больше — на выход на поле, где от каждого ожидают, что он выберет сторону.

Есть множество людей, которым нравятся такие разговоры.

Иногда и мне тоже.

Но той же социальной функции они не выполняют.

Трение возникает ещё до того, как разговор успел начаться.

Простой вопрос «Ты это видел?» незаметно превращается в другой:

«А ты вообще что за человек?»

И это утомляет.

Может быть, всё дело просто во взрослении

У всего сказанного есть очевидное возражение.

Мне было четырнадцать.

Конечно, разговоры тогда были другими.

Конечно, у школьных друзей было больше общего опыта.

Конечно, взрослая жизнь раскидывает людей по разным работам, городам, отношениям и распорядкам дня.

К тому же память — ненадёжный редактор. Какие-то послеобеденные часы она сохраняет в мельчайших подробностях, а сотни скучных дней тихо выбрасывает.

Было бы нелепо считать каждое отличие между 2010 годом и сегодняшним днём свидетельством культурного упадка.

Часть того, по чему я скучаю, — просто молодость.

Но я не думаю, что дело только в ней.

В том, как медиа доходят до нас, действительно произошло измеримое изменение.

Раньше было гораздо естественнее предполагать, что другой человек, скорее всего, сталкивался со многими из тех же культурных объектов, что и вы.

Теперь такое предположение работает хуже.

И мне кажется, что исчезновение этой уверенности изменило повседневное общение сильнее, чем мы обычно признаём.

Я не хочу всё время говорить о себе

Одно из неожиданных последствий состоит в том, что личная жизнь становится одной из немногих тем, которые люди почти гарантированно могут обсуждать друг с другом.

Как работа?

Как семья?

Что делал на выходных?

Чем сейчас занимаешься?

В этих вопросах нет ничего плохого.

Но иногда от них мне становится тесно.

Я не всегда хочу говорить о себе.

Мне хочется говорить о чём-то вне себя.

Хочется вместе с другим человеком повернуться к миру и рассматривать его.

Фильм.

Научное открытие.

Абсурдную историю про знаменитость.

Песню.

Книгу.

Какое-нибудь странное событие, происходящее на другом конце планеты.

Что-то, что не принадлежит ни одному из нас.

Общая культура даёт разговору третьего участника.

Есть вы.

Есть я.

И есть то, на что мы оба смотрим.

Без этого третьего объекта разговор постепенно начинает заворачиваться внутрь.

Я не думаю, что мы обязаны смириться с этой потерей

Я не считаю, что ответ заключается в воссоздании культурного мира 2010 года.

Да и особенно не хотел бы этого.

Современный медиаландшафт свободнее, страннее и разнообразнее. Сегодня люди создают удивительные вещи, которые никогда не прошли бы через ворота старых медиаинститутов.

Попытка восстановить прежнюю монокультуру означала бы отказаться от многого из того, что интернет улучшил.

Но, возможно, мы можем вернуть часть исчезнувшего, не восстанавливая сам механизм, который когда-то это создавал.

Разница, возможно, в том, что раньше общая культура возникала автоматически.

Теперь нам придётся создавать её намеренно.

Друзья могут договориться посмотреть один и тот же фильм.

Кто-то может прислать альбом, а другой человек — действительно его послушать.

Группа людей может читать одного и того же автора.

Можно создавать книжные клубы, устраивать киновечера и совместные прослушивания, собираться с соседями, строить небольшие интернет-сообщества.

Ничто из этого не вернёт того огромного культурного пересечения, которое когда-то навязывали телевидение и радио.

Возможно, оно и не нужно.

Возможно, будущее вообще не за массовой культурой.

Возможно, оно за тысячами маленьких общих культур.

Маленькими созвездиями людей, которые решили обращать внимание на одни и те же вещи.

Интернет великолепно умеет давать каждому из нас собственную вселенную.

Возможно, одна из следующих задач — научиться приглашать туда других.

Слушая прошлое задом наперёд

А пока я продолжаю продвигаться через те ранние выпуски подкаста.

Время от времени кто-нибудь упоминает что-то из 2009 года — и открывается дверь.

На несколько секунд я снова стою в школьном коридоре.

Кто-то говорит о группе.

Кто-то только что посмотрел фильм.

Вчера вечером по телевизору произошло что-то нелепое.

Все понимают, о чём говорят остальные.

И разговор просто течёт дальше.

Возможно, отчасти это ностальгия.

Но ностальгия не обязательно означает, что то, что мы помним, было выдумкой.

Иногда это просто момент, когда разум замечает: когда-то существовало нечто ценное, прежде чем мы успели понять, что это стоит ценить.

Я не думаю, что общая культура исчезла навсегда.

Просто она перестала доставаться нам автоматически.

Теперь хотя бы часть её нам придётся создавать самим.